У борьбы медицины со смертью нет рубежа, где она скажет «дальше не идём»

🔸 Ни одна из великих религий не освящала саму жизнь. Христианство, ислам, индуизм ставили святыню по ту сторону — рай, ад, следующее рождение, — и потому со смертью не воевали. Она была не концом, а переходом: к умирающему звали священника, а не инженера, чтобы подвести итог и занять своё место в мироздании. Попробуйте представить любую из этих религий в мире, где никто не умирает, — вместе со смертью из них исчезнут рай, ад и перерождение, то есть почти всё

🔸 Современность впервые перенесла святыню внутрь жизни. Самое ценное во вселенной — человеческая жизнь: это записано во Всеобщей декларации прав человека, ближайшем подобии мировой конституции, где право на жизнь стоит первым и без оговорок. Но если жизнь — высшая ценность и за ней ничего нет, то смерть уже не тайна и не источник смысла. Она — нарушение. Преступление против главного, с которым положено бороться, а не мириться

🔸 Воевать со смертью удаётся только после того, как у неё отобрали лицо. В старых сказках она приходила в чёрном плаще, стучала по плечу и говорила «Пора», а человек просил ещё год, месяц, хотя бы день. Современный взгляд разбирает эту фигуру на детали. Сердце остановилось, потому что к мышце не дошёл кислород. Клетки пошли вразнос, потому что случайная мутация переписала им инструкцию. Микробы поселились в лёгких, потому что кто-то чихнул рядом в метро. За каждой поломкой стоит другая поломка, и нигде в этой цепочке нет того, кому можно сказать «подожди»

Мы все уже смотрим так, не только учёные. Когда мы приходим к врачу и спрашиваем, что с нами, он отвечает: грипп, туберкулёз, рак. Он никогда не ответит: «у вас смерть». А у гриппа, туберкулёза и рака есть общее свойство — каждый из них уже лечат или рассчитывают вылечить

🔸 Отсюда следует то, что почти никто не произносит вслух. Большинство врачей и учёных искренне открещиваются от мечты о бессмертии: мы решаем частную задачу, не больше. Но если старость и смерть — всего лишь сумма частных задач, то не существует точки, где медицина остановится и объявит: «Туберкулёз и рак победили, а с Альцгеймером пусть умирают». Ни один врач так не скажет, ни один пациент не согласится, ни один парламент не проголосует. В Декларации нет строки «право на жизнь до девяноста лет» — там просто право на жизнь, без срока годности

🔸 Поэтому бессмертие — не решение, которое кто-то однажды примет, а инерция. Его никто не выбирает. Выбирают вылечить следующую болезнь, потом ещё одну, и каждый шаг по отдельности разумен, оправдан и никак не называется «шагом к вечной жизни». Просто у этой дороги нет других направлений. Меньшинство уже говорит об этом прямо: в 2013 году Google открыл компанию Calico, чья заявленная миссия — «решить проблему смерти». Инерция получила бюджет и адрес

Это не обещание, что мы доживём до бессмертия. За последние сто лет медицина не прибавила к естественному сроку человека ни одного года: Ньютон умер в восемьдесят четыре, Микеланджело — в восемьдесят восемь, без антибиотиков и пересадок. Она научилась не удлинять жизнь, а не давать умереть раньше неё: даже победа над раком и диабетом доведёт большинство до девяноста, а не до ста пятидесяти. Но направление это не меняет. Пока люди умирают хоть от чего-нибудь, найдутся те, кто будет это чинить, — и в этой войне не назначен ни рубеж, где она остановится, ни день, когда мы её объявили